?

Log in

No account? Create an account

Гомофилам, толерастам, либерастам и прочим ....растам посвящается!
яяяя
moskalkov_opera

Курт Воннегут

"Гаррисон Бержерон"


Перевод Владимира Волынского-мл.

(выделенное мной уже  почти сбылось) )

В 2081 году все люди, наконец, обрели равенство, и это не было пресловутое равенство перед богом или перед законом - люди стали равны друг другу во всем. Не было больше слишком умных или вызывающе красивых. Никто больше не превосходил соседа ловкостью или силой. Все дело было в 211, 212 и 213-ых поправках к конституции, которые узаконили равенство, а также в неусыпной бдительности агентов Главного Уравнителя Соединенных Штатов.
Однако, не стоило бы обольщаться, и в обществе поголовного равенства не все было безоблачно. Например, было довольно трудно привыкнуть к тому, что апрель больше не был весенним месяцем, некоторых это просто сводило с ума. Так получилось, что именно в этот злополучный месяц агенты Главного Уравнителя и забрали четырнадцатилетнего Гаррисона Бержерона у его родителей Джорджа и Хейзел Бержерон.
Что там ни говори, а это было основанием для огорчения. Впрочем, часто вспоминать о сыне Джордж и Хейзел были не в состоянии. Умственные способности Хейзел в точности соответствовали среднему уровню, а это означало, что когда ей требовалось как следует задуматься, у нее в голове как будто что-то обрывалось. Джордж, в принципе, мог бы порассуждать, поскольку его умственные способности оказались выше установленного максимума, но на этот случай у него в ухе постоянно болтался крошечный радиокомпенсатор - таков уж был закон. Этот радиокомпенсатор был настроен на волну правительственного передатчика, который через каждые 20 секунд вгонял в головы тех, кто соображал лучше других, шумы и помехи. По замыслу это должно было помешать Джорджу и подобным ему умникам извлекать выгоду с помощью своих мозгов, лишая их незаслуженного преимущества над другими людьми.
Джордж и Хейзел уставились в телевизор. По щеке Хейзел скатилась слезинка, но что ее вызвало, вспомнить она никак не могла.
По телевизору показывали балерин, исполнявших какой-то танец.
В голове у Джорджа завыло. Мысли его тотчас разбежались, как мелкие хулиганы при виде полицейского.
- Хорошо они станцевали танец, получилось красиво, - сказала Хейзел.
- Что? - переспросил Джордж.
- Я тебе сказала про этот танец. Красиво полу-чилось, - повторила Хейзел.
- Да уж, - согласился Джордж.
Он попытался сосредоточиться на экране. Конечно, никому бы и в голову не пришло сказать, что балерины были уж очень хороши - закон был соблюден, они ни в чем не превосходили других людей. На всякий случай зрители были защищены от грациозных жестов или вызывающей красоты - балерины были обвешаны мешками с дробью, а их лица скрывались под масками. Так что никто не мог почувствовать себя неполноценным уродом.
У Джорджа в голове промелькнуло, что уравнивание, пожалуй, не стоило распространять на танцоров и танцовщиц, но тут его настиг очередной шумовой удар, принятый радиокомпенсатором, и мысли его тотчас разлетелись.
Джордж поморщился. Две из восьми балерин на экране тоже.
Хейзел это заметила. Ее умственные способности в компенсаторе не нуждались, и поэтому ее постоянно разбирало любопытство.
- А сейчас на что это было похоже? - спросила она у мужа.
- Такое впечатление, что кто-то трахнул молотком по молочной бутылке, и она разлетелась вдребезги, - ответил Джордж.
- Вот уж здорово, наверное, каждый раз слышать новые звуки, - с явной завистью сказала Хейзел. - Никогда не заскучаешь.
- Еще бы, - подтвердил Джордж.
- Если бы Главным Уравнителем была я, то кое-что бы изменила, - сказала Хейзел, которая, надо признать, даже внешне была очень похожа на Главного Уравнителя - женщину по имени Диана Мун Глемперс. - Будь я на месте Дианы Мун Глемперс, - продолжала она, - то по воскресеньям бы передавала только колокольный звон. Этим бы я поддерживала религиозность.
- Но тогда бы я, пожалуй, смог думать, - возразил Джордж.
- Я бы передавала его очень громко, вот все и решилось бы, - предложила Хейзел. - Это не проблема. Думаю, из меня бы получился неплохой Главный Уравнитель.
- Как и из любого другого.
- Уж мне ли не знать, что такое норма.
- Конечно, - кивнул Джордж. Из тумана, заполнявшего его голову, выплыл образ сына, Гаррисона, который сидел в тюрьме как раз за то, что терпеть не мог придерживаться каких-нибудь норм. Но тут в ухе у Джорджа прогремел двадцатипушечный залп, и мысль оборвалась.
- Ух, ты! - воскликнула Хейзел. - Наверное, здорово тебя проняло?
На покрасневших глазах Джорджа выступили слезы, а сам он побелел, не в силах унять охватившую его дрожь. Удар был очень жесток. На экране телевизора две балерины даже свалились на пол и сейчас поднимались, потирая себе виски.
- Ты такой бледный и так скукожился, - огорчилась Хейзел. - Послушай, дорогой, почему бы тебе не прилечь на диван, пусть твой компенсатор немного полежит на подушке? - Она говорила о двадцатикилограммовом мешке с дробью, который, словно огромный замок, висел на шее Джорджа. - Ну-ка, пристрой его сюда - тебе сразу станет легче. Это ничего, что мы с тобой на время станем неравными, я не против.
Джордж взял мешок в руки и оценил его вес.
- Он мне совсем не мешает. Я его уже давно не замечаю. Теперь это как бы часть моего тела.
- У тебя такой усталый вид, ты так осунулся в последнее время, - с жалостью сказала Хейзел. - А давай-ка проделаем в твоем мешке маленькую дырочку и вытащим из него несколько свинцовых шариков.
- Ты что, забыла, за каждый вынутый из мешка шарик - два года тюрьмы да еще штраф две тысячи долларов, - возразил Джордж. - На такой обмен согласится только сумасшедший.
- Но я же не говорю о работе, - пояснила Хейзел. - Я хочу, чтобы ты мог вынимать несколько шариков, когда находишься дома. Ведь здесь-то ты ни с кем не соревнуешься, правда ведь? Здесь ты просто отдыхаешь.
- Предположим, что я бы попытался схитрить подобным образом, - сказал Джордж. - Разве ты не понимаешь, к чему бы это привело? Другие люди сделали бы то же самое. И мы тотчас бы вернулись назад, в те мрачные времена, когда люди изнемогали под бременем постоянной зверской конкуренция. Ты этого хочешь?
- Ну что ты! - испугалась Хейзел.
- Каждый должен понимать, к чему приводят заигрывания с законом. Они подвергают опасности все общество.
Даже если бы Хейзел не знала ответа, Джордж уже не смог бы ей больше помочь - гудок сирены прошил его череп насквозь.
- Оно бы сразу развалилось, - неуверенно ответила Хейзел.
- Что развалилось? - тупо переспросил Джордж.
- Общество, - растерянно сказала Хейзел. - Я тебя, наверное, не поняла.
- А кто его знает? - сказал Джордж невпопад.
Неожиданно трансляцию балета прервали. Поступило важное сообщение. Диктор был крайне возбужден. К тому же у него, как и у всех остальных дикторов, был серьезный дефект речи. Минуты две никак нельзя было понять, что он хочет сказать. Ему так и не удалось выдавить из себя хотя бы: "Леди и джентельмены". Наконец, осознав, что охватившее его волнение он побороть не в силах, диктор протянул листок с сообщением одной из балерин.
 
Читать дальше...Свернуть )


взято отсюда.

(без темы)
яяяя
moskalkov_opera
Почитайте, почитайте, дорогие блогоприятели! Всего пять минут займёт!

Попса минувших столетий.5
яяяя
moskalkov_opera


Метки: ,

Горжусь иметь такого блогоприятеля!
яяяя
moskalkov_opera
Мне иногда даже страшно, какой же он умный!

Originally posted by nikolay_zaikov at Богословие с открытым кодом. Часть 2: Христианский бунт
Постепенный переход от открытой системы к закрытой, произошедший в Церкви, есть история ее болезни. Открытый код христианства встретил на своем пути ряд неизбежных препятствий. Первыми ласточками были гностические ереси, но они не имели широкого распространения, и не могли иметь всеобщего характера из-за разделения людей на избранных и прочих. Намного более страшный удар нанес арианский раскол. Сторонники Ария первыми стали применять грязные приемы вульгарной пропаганды, нисколько не считаясь с их нравственной низостью:
Началась травля епископа Александра. В стиле нравов большого города за гроши покупались продажные женщины, кричавшие на перекрестках, что епископ Александр имел с ними связь... Нашлись у Ария вульгарные друзья, которые в стиле портового города пустили в ход целый песенник под заголовком: "Талия". Матросы, грузчики и всякий сброд повторяли эти песенки.

Другими словами, арианство обратилось к простонародью. Но богословский призыв был направлен к вопросу, в котором разобраться им было непросто, при этом обильно приправлен ядом демагогии гордыни. Сложную философскую проблему предлагалось непременно решить в два счета, используя бытовой уровень знаний. По словам Амвросия Медиоланского: зайдешь к булочнику - там спорят о тринитарном догмате, к мяснику - там о различии ипостаси и сущности.
Соблазн подобной богословской прелести несомненно подлежал врачеванию, но к сожалению не нашлось других лекарств, кроме ампутации в человеке творческого начала - пространство свободных мнений сузилось, "модостроение" на основе "богословского движка" было пресечено. Правила Вселенских Соборов постепенно выстраивают в Церкви жесткую властную вертикаль, вводя закрытый код. Испугавшись народного богословия, Церковь впала в противоположную крайность и занялась заборостроением, чем сильно поколебала христианский дух. В любом нарушении запретов иерархия стала усматривать ересь, не вникая в причины. Особенно далеко процесс "закрытости" зашел у католиков, где мирянам одно время запрещалось читать Писание. С таким же успехом, прикрываясь случающимися наездами на пешеходов, можно а) запретить вообще переходить проезжую часть б) запретить выходить на улицу, чтобы ненароком не выйти на проезжую часть в) приковать всех наручниками к батарее, дабы не вводить в соблазн выйти на улицу и ненароком попасть на проезжую часть, где можно попасть под машину.

Немалую роль в поощрении "закрытости" сыграли и интересы власть имущих, которые, после того как не смогли победить православие, решили его возглавить, и вместо христианской веры насаждать христианскую идеологию, что им отчасти удалось. Вроде бы все то же самое, но со смещением акцентов - например постулат о свободной воле человека задвигается на задний план, а на передний ставится смирение, представленное как покорность, пассивность, непротивление злу. Очень емко эта идеология выражена в полушутке "молиться, поститься и слушать радио Радонеж". Мы много молимся, но молитва должна быть приложима к какому-либо делу. Можно молиться даже о том чтобы успеть посадить картошку, но величайшей дерзостью является молитва о том, чтобы картошку посадил сам Бог без нашего вмешательства. Молитва без дел уместна в основном там, где от нас совсем ничего не зависит.

То же самое относится и к фразе "слава Богу за все", которая почему-то включает зеленый свет для всякого бездействия. Иоанн Златоуст, сказавший "слава Богу за все", отнюдь не призывал к недеянию - напротив, это был очень деятельный и категоричный в своих высказываниях святой, яростно обличавший, например, грехи императрицы Евдоксии, сравнивая ее с пляшущей Иродианой, по воле которой казнили Иоанна Крестителя. За это Иоанн Златоуст чуть не поплатился жизнью, а в итоге отправился в ссылку, но мнения своего не изменил. Григорий Богослов в поэме "О себе самом и о епископах"
не менее резко обличал нравы современников - церковных иерархов. И подобных примеров можно привести немало. Мы же сегодня стараемся избегать любой, даже самой малой критики. Критиковать беспрепятственно можно только себя лично.
Византийская, а затем российская православная симфония Церкви и государства держалась именно на пастырях и мирянах, которые ради истины были готовы умереть. Власть, сила и автономия Церкви опиралась на народ, государи знали - Церковь даже под страхом смерти не будет покрывать их грехи, а от несправедливого управления народ взбунтуется. После того как Церковь стала опираться преимущественно на светскую власть, она постепенно утратила и силу, и автономию, став системой принудительного государственного православия.

Нормальным явлением стало ограничение кругозора лишь обрядовыми вопросами, вялость и отсутствие интереса к социальной и политической жизни. По странному стечению обстоятельств это "истинное православие" стопроцентно совпадает с доктриной светского секуляризма о том что Церковь должна быть отделена от государства, с чаяниями светских властей, которые о. Сергий Желудков сформулировал так: "нам оставлено только богослужение и только в храме". Но как мы можем нести Христа в мир, если от него отделены? Это отделение - сектантство, в нем какой-то нездоровый, не христианский эгоизм. Мы спасаемся сообща, а как мы спасемся, если отказались от помощи своим ближним? Вера без дел мертва, а где наши дела, если мы пустили жизнь общества на самотек, в результате чего мир стремительно деградирует от лжи, коррупции, наркомании, разврата? Мы так увлечены богослужебными делами, что не видим нищеты и разрухи вокруг, не видим людское горе и сломанные судьбы, не замечаем как за приходским забором вырос колосс тоталитарного государства.
Как священник и левит из притчи, спеша в храм, прошли мимо умирающего, так и мы самоустраняемся от общественной жизни, оставляя ее на "добрых самарян".
Read more... )

Ролан-гаросс.
яяяя
moskalkov_opera
 Не знаю, как вы, дорогие блогоприятели, а я за него!

Всё-таки однорукий удар слева это вещь! Да, да удар слева, а не бэкхэнд! Достали уже комментаторы, если честно - "бэкхэнд", "форхэнд"!!!


(без темы)
яяяя
moskalkov_opera
Не зря я в него верил!!!