?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Поделиться Пожаловаться Next Entry
Позор на мою седую голову!
яяяя
moskalkov_opera
Пару месяцев назад угораздило меня написать вот такое -

"А кто мне может объяснить, в чём секрет Чехова? Почему он так популярен и буквально является знаменем русской интеллигенции?
По мне, так сопли сплошные. Какие то непонятные полуживые переживания и рефлексии полуживых людей.
Надеюсь, что я не прав и что-то недопонимаю."

Не прав конечно! Недопонимаю конечно! Спасибо театру "Камерная сцена", на спектакле которого я побывал на днях!

Спектакль "Огни" по рассказам Чехова  заставил меня крепко задуматься над творчеством великого писателя и признаться себе, что знать то я его толком не знаю.

А.П.Чехов. "На Страстной неделе".
- Иди, уже звонят. Да смотри не шали в церкви, а то бог накажет.
     Мать сует мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв  про 
меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю,  что  после  исповеди
мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому,  насильно
съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна.
Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие
тропинки; крыши и тротуары сухи; под  заборами  сквозь  гнилую  прошлогоднюю
траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и  пенясь,
бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи.  Щепочки,
соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются
за грязную пену. Куда, куда плывут  эти  щепочки?  Очень  возможно,  что  из
канавы попадут они в реку, из реки  в  море,  из  моря  в  океан...  Я  хочу
вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается,  не
дойдя до моря.
     Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на  задке
его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к  ним,  но
вспоминаю про  исповедь,  и  мальчишки  начинают  казаться  мне  величайшими
грешниками.
     "На Страшном суде их спросят: зачем  вы  шалили  и  обманывали  бедного
извозчика?- думаю я.- Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят  их
и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей  и  подавать
нищим по копейке или по бублику, то бог сжалится над  ними  и  пустит  их  в
рай".
     Церковная паперть суха и залита  солнечным  светом.  На  ней  ни  души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь.  Тут  в  сумерках,  которые кажутся мне густыми  и  мрачными,  как  никогда,  мною  овладевает  сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его божия матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как  будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса  Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не  замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный,  что не могу помочь им ни словом, ни  делом,  что  я  отвратительный,  бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю,  и  все  они  представляются  мне  мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю  уменьшить  то  страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще  и  мрачнее,  и божия матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.      За свечным шкафом стоит Прокофий  Игнатьич,  старый  отставной  солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушепотом какой-то старухе:      - Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни.  А  завтра  к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.      А между двух широких колонн направо, там, где начинается придел Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники... Тут  же  и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с  оттопыренными  ушами  и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи,  забияка, разбойник, хватающий с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавший  у  меня бабки. Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я,  а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не  глядеть  на него и в глубине души досадую на то, что этому  мальчишке  простятся  сейчас грехи.      Впереди него стоит роскошно одетая  красивая  дама  в  шляпке  с  белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась.      Жду я пять минут, десять... Из-за ширм выходит прилично одетый  молодой человек с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах; начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как куплю себе такие  же  калоши,  непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Ее очередь.      В шелку между двумя половинками ширмы видно, как дама подходит к аналою и делает земной поклон, затем поднимается  и,  не  глядя  на  священника,  в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к ширмам, а потому я  вижу только его седые кудрявые волосы, цепочку от  наперсного  креста  и  широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на даму,  он  начинает  говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая свой шепот. Дама  слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает и глядит в землю.      "Чем она грешна?- думаю  я,  благоговейно  посматривая  на  ее  кроткое красивое лицо.- Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!"      Но вот священник покрывает ее голову епитрахилью.      - И аз, недостойной иерей...- слышится его голос... - властию его,  мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих...      Дама делает земной поклон, целует крест и идет назад. Уже обе  щеки  ее румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.      "Она теперь счастлива,- думаю я, глядя то на  нее,  то  на  священника, простившего ей грехи.- Но как должен быть счастлив  человек,  которому  дано право прощать".      Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг  вскипает  чувство  ненависти  к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу  быть  первым... Заметив мое движение, он бьет меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает  свечи... Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен,  кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что сейчас после Митьки  будет моя очередь, в глазах у меня  начинают  мешаться  и  расплываться  предметы; оттопыренные уши Митьки растут и  сливаются  с  темным  затылком,  священник колеблется, пол кажется волнистым...      Раздается голос священника:      - И аз, недостойный иерей...      Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не  чувствую,  точно иду по воздуху... Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах мелькает равнодушное, утомленное лицо священника, но  дальше  я  вижу только его рукав с голубой подкладкой,  крест  и  край  аналоя.  Я  чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу  строгий  голос,  и  моя щека, обращенная к нему, начинает гореть... Многого от волнения я не  слышу, но на  вопросы  отвечаю  искренне,  не  своим,  каким-то  странным  голосом, вспоминаю одиноких богородицу и Иоанна Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.      - Тебя как зовут?- спрашивает священник,  покрывая  мою  голову  мягкою епитрахилью.      Как теперь легко, как радостно на душе!      Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне  кажется,  что  от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся  мне  мрачными,  и  на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.      - Как тебя зовут?- спрашивает дьякон.      - Федя.      - А по отчеству?      - Не знаю.      - Как зовут твоего папашу?      - Иван Петрович.      - Фамилия?      Я молчу.      - Сколько тебе лет?      - Девятый год.      Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы  претерпеть  мучения  от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить медведей, жить в келии и питаться одной прочфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев. Мне слышно, как в столовой  накрывают  на  стол  -  это собираются ужинать; будут есть  винегрет,  пирожки  с  капустой  и  жареного судака. Как мне хочется есть! Я согласен  терпеть  всякие  мучения,  жить  в пустыне без матери, кормить медведей из собственных рук, но  только  сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!      -  Боже,  очисти  меня  грешного,-  молюсь  я,  укрываясь  с  головой.- Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.      На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой  ясной  и  чистой,  как хороший весенний день. В церковь  я  иду  весело,  смело,  чувствуя,  что  я причастник, что на мне роскошная  и  дорогая  рубаха,  сшитая  из  шелкового платья, оставшегося после бабушки. В церкви все дышит радостью,  счастьем  и весной; лица богородицы и Иоанна Богослова не так печальны, как вчера,  лица причастников озарены надеждой, и, кажется, все прошлое предано забвению, все прощено. Митька тоже причесан и одет по-праздничному. Я весело гляжу на  его оттопыренные уши и, чтобы показать, что я против него ничего не имею, говорю ему:      - Ты сегодня красивый, и если бы у тебя не торчали волосы и если  б  ты не был так бедно одет, то все бы  подумали,  что  твоя  мать  не  прачка,  а благородная. Приходи ко мне на пасху, будем в бабки играть.      Митька недоверчиво глядит на меня и грозит мне под полой кулаком.      А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. На ней светло-голубое платье и большая сверкающая брошь в виде подковы. Я любуюсь ею и думаю, что  когда  я вырасту большой, то непременно женюсь на такой женщине,  но,  вспомнив,  что жениться - стыдно, я перестаю об этом думать и иду на клирос, где дьячок уже читает часы.




  • 1
(Удалённый комментарий)

Спектакль "Огни"

видел давно
очень хороший спектакль и мне он тоже открыл зрелого Чехова

в последних пьесах Чехов тот же

Re: Спектакль "Огни"

Очень хороший театр. Настоящие подвижники!

Произведения Чехова люблю - зеркало жизни, и не только русской, и не только прежней. Переживания его героев созвучны нашим, вот его пьесы и не стареют...
У меня еще одни материал о ветеране. Как и обещал, даю ссылку: http://k-markarian.livejournal.com/28965.html
Не Чехов, конечно, но жизнь, достойная книги...

А по-моему, пьесы Чехова замечательны не "созвучием" (это - само собой), а своим удивительным ритмом. Кто его не "поймал" - проехал мимо (всё равно, что оперную арию оценивать с листа, не зная нотной грамоты).
Многие рассказы тоже интересны, но в них либо нет многозвучия(одна главная партия, и всё), либо "стыки" между частями не прописаны (конспективный пересказ того, что осталось за пределами текста).
Просто Чехов не навязывает свой мотив, он вообще ничего не навязывает и этим резко отличается от Гоголя, Достоевского или Толстого.
Вот где-то так:)
А то, что Вы не хотите верить сложившимся репутациям на слово - это очень правильно. В нашем Пантеоне, если копнуть, хватает дутых (или чрезмерно раздутых) фигур. Только к Чехову это, к счастью, не относится:)

Спасибо за поддержку.)

А кто на Ваш взгляд дутый?

Вопрос, конечно, на засыпку, но ничего не подалаешь - сам напросился:)
Попробую.
Литературная иерархия XIX века, на мой взгляд, почти устоялась. Единственным, пожалуй, непомерно раздутым (до сих пор) автором мне представляется Тургенев - романист, чутко реагировавший на запросы публики, но весьма однообразный и поверхностный.
С XX веком сложнее. Солженицын - всё-таки общественный деятель, а не писатель; воспринимать его как писателя - извините, выше моих сил.
А абсолютно "дутой" величиной считаю Набокова. При этом понимаю, что, если по Тургеневу и Солженицыну многие со мной согласятся, то за Набокова - растопчут и съедят. Но, пока не переварюсь окончательно, буду стоять на своём:)

Набоков конечно велик, в том же смысле в котором велики Рабле и Маркиз де Сад

Извините, а что общего между Рабле и достопочтенным маркизом?

Он его ученик. Духовный последователь.

Странно. Вроде бы, маркиз - скотина ещё та, так что же он не был первым учеником? Юмору он точно не научился - у де Сада если и есть юмор, то исключительно... м-м-м... фамильный, что ли?
Впрочем, у того же Набокова вообще никакого не было, причём, похоже, с самого детства:)

У Рабле помимо юмора много чего другого было. Кстати де Сад любил пошутить - просто шутки у него более откровенные что ли. Действительно ученик - неоднократно сам об этом писал.

Вот я и говорю - юмор у де Сада был несколько фамильный.
А насчёт того, чьим учеником он себя именовал... Если я напишу, что Ваш покорный слуга - ученик Матери Терезы, неужели Вы поверите?:)

Нет не поверю, но когда я предстваляю себе Раблевский монастырь, я почему то вижу маркиза де-Сада. А потом я просто довольно много времени посвятил изучению всяких изотерических сообществ и просто знаю, что де сад и Рабле это одня фигня. Лосева и Бахтина я не очень люблю, но они на эту тему неплохо написали, причем с разных точек зрения. Кстати Стросс-Канн это Рабле или де Сад?

Что за напасть такая - все верят всем, кроме меня:)
А что кому представляется... Не в обиду, ладно? Был такой анекдот: "Рядовой Джапаридзе, что ты видищь, когда смотришь на портрет Вождя? - Бабу голую... - При чём тут голая баба?!!! - А я её всё время вижу..."
Про Стросс-Кана - не знаю. Возможно, он - д'Артаньян, или Квазимодо, или Гаврош. Но точно - не Мать Тереза:)

вы же никак не обосновываете свою точку зрения, кроме очевидной симпатии Рабле и очевидно антипатии к де-Саду. Но это извините прсо вкусовшина. Мне например ни тот ни другой не нравяться, зато нравится Бомарше - и что это доказывает? Ничего. Дело не в предствалении а вмирозрении этих людей. И тот и другой и Набоков кстати, считали что люди деляться на класс рабов и класс господ, и что господа неичем не ограниченны в получении удовольствия от рабов. "Делай что хочешь" - первым высказал именно Рабле, потом деСад, а потом Кроули. А юмор это просто способ оформления этого девиза. Марксизм это кстати то же самое, только наоборот. Все просто как пшеная каша. А Стросс-Канн кролик, но я говорил не о его личных качествах. а о стилистике спектакля.

Так в том-то и штука!
Моя безусловная симпатия к Рабле - это симпатия к писателю Франсуа Рабле. А моя очевидная антипатия к де Саду - это антипатия к Донасьену Альфонсу де Саду как к исторической личности. Трудов его, кстати, я и не читал - по причине как серости, так и отсутствия интереса.
Вы в предыдущем ответе вспомнили Бахтина. Вот тут-то и разница: Рабле "карнавализирует" литературу, а де Сад - жисть. Причём не только свою, но и чужую, что особенно прискорбно.
С интересом изучу Ваш ответ, но, извините, уже завтра:)

P.S. Стилистика действа с участием Стросс-Кана, боюсь, не имеет отношения ни к Рабле, ни к де Саду. Скорее уж, Донцова вспоминается:)

Ну и Слава Богу. Жалко что я не видел этот спектакль. Буду в Мсокве обязательно посмотрю.

  • 1